Невыдуманная история вампиров. Как появились на Земле и что с ними сейчас
«…белая фигура двинулась дальше. Вскоре она была уже так близко, что мы ясно разглядели её — луна всё ещё светила. <…> Да, это была Люси, но как же она изменилась! На её лице, прежде таком нежном и невинном, теперь запечатлелось жуткое выражение бессердечной жестокости и сладострастия. <…> С томным чувственным придыханием она стала заклинать:Вампиры. Чудовища, пьющие кровь людей. Элегантные аристократы. Трагические герои. Страдающие злодеи. Вампиры будоражат наше воображение уже несколько веков. Но как устроен образ вампира? И какую нишу в культуре занимают кровожадные злодеи? Поговорим об этом в новом видеоэссе Академии Фомы вместе с Петром Пашковым, кандидатом теологии, доцентом ПСТГУ.
“Иди ко мне, Артур. Оставь их и иди ко мне. Мои объятия жаждут тебя <…>”.
В ее голосе была какая-то дьявольская сладость, он звучал как хрустальный колокольчик и завораживал всех нас».
Петр ПАШКОВ
1. Соблазн бессмертияКрупнейший современный специалист по чудовищам в массовой культуре, Джеффри Коэн, в своем эссе «Тезисы о монстрах» пишет, что любое чудовище — это «культурное тело», выражение страхов, желаний и интересов культуры в ту или иную эпоху. Создавая чудовищные образы, человек размышляет о границах возможного и запретного. Собственно, вампир — это существо, с одной стороны, похожее на человека, а с другой — принципиально иное. Он выражает собой «соблазн бессмертия»: вампир свободен от страха смерти и наделен почти безграничными возможностями, но платит за это утратой человечности. Как же воспринимали этих бессмертных чудовищ в европейской культуре?
2. Вампир существует
«…Подданные заострили кол, дабы поразить мертвое тело в сердце <…> и наконец все тело, по их обычаю, было сожжено и обращено в прах, о чем и доношу Высокопочт. Администрации».Истории о вампирах пугали и захватывали одновременно; к тому же они были многочисленны и, благодаря документальной форме, казались вполне достоверными. Европа поверила в вампиров; «вампирская лихорадка» докатилась даже до Франции. Вольтер писал в своем «Философском словаре»: «С 1730 по 1735 год только и говорили о вампирах; их подстерегали, их сердца вырывали и сжигали».
В эту эпоху еще не приходится говорить о вампирах как о культурном феномене: сербские крестьяне и немецкие мещане, которые пронзали тела умерших осиновыми колами, попросту воспринимали оживших мертвецов, пьющих кровь, как вполне реальную угрозу. Однако то яркое впечатление, которое вампиры успели произвести в XVIII столетии, принесло обильные плоды в последующие десятилетия…
3. Вампир завораживает
Поначалу вампир в литературе — это элемент «ориентализма»: пугающего и завораживающего образа Востока, предельно непохожего на привычный писателям и читателям мир Западной Европы. Байрон создает именно такой образ «чудовищного вампира» в поэме «Гяур»: главный персонаж, мятежный странник по прозвищу Гяур (то есть «неверующий» на турецком), оказывается за свои преступления проклят и обречен после смерти бродить по земле и пить людскую кровь:
4. Вампир пугает
Но что, если такого героя наделить еще и сверхчеловеческими способностями: бессмертием, неуязвимостью, колдовским обаянием? Что, если тоску и неудовлетворенность романтического героя будет усиливать буквальная жажда человеческой крови? Пределы и границы этой «темной стороны романтизма» европейская литература также исследовала при помощи образа вампира.
Конечно, румяный и раздувшийся от крови восставший из могилы сербский крестьянин на романтического демона похож не был. Судьбоносное превращение произошло благодаря самому известному романтическому автору — все тому же лорду Байрону, о котором мы говорили как об авторе «Гяура». Его личному врачу, доктору Джону Полидори, принадлежит повесть «Вампир», заглавный персонаж которой, лорд Рутвен — одновременно мертвец-кровопийца, соблазнитель женщин и холодный аристократ — был наделен многими чертами самого Байрона. Нечеловеческое обаяние и жестокость вампиров подчеркивались и в других сочинениях, принадлежавших той же традиции (к примеру, в новелле «Кармилла» Шеридана ле Фаню даже острее выделены черты противоестественной сексуальности вампирши, пугающей и манящей одновременно).
Пока вампир находится где-то за границей нашего мира, среди цыган, гяуров, экзотических стран Востока и забытых легенд, им можно любоваться. Но бессмертный, всесильный хищник в человеческом облике, готовый переступить любые границы нравственности, становится страшен, когда он входит в мир людей.
5. Вампир завоевывает мир
Тут, конечно, важно сделать оговорку. Исторического Влада III Дракулу по прозвищу Цепеш (Колосажатель), выдающегося борца с турецкими завоеваниями, роднит с персонажем Стокера только имя. Никаким вампиром он не был, а был господарем Валахии (часть современной Румынии) в 1448, 1456–1462 и 1472 годах. Венчал его на господарство (в 1456 г.) митрополит Молдовлахии Константинопольского Патриархата (несмотря на господство в Константинополе униатов, митрополиты Валахии унию не принимали) по чину, представлявшему собой перевод последования венчания на царство имп. Мануила Палеолога. Как и большинство его подданных, Влад был православным христианином, причем достаточно набожным: на его пожертвования строились храмы и восстанавливались монастыри. Сохранились документальные свидетельства и о его покровительстве Афонским обителям — Свято-Пантелеимоновскому (Русскому) в 1457 г. и Филофейскому в 1460–1461 гг.
Репутация у Влада, впрочем, и вправду была дурная. Отчасти это было заслужено: даже по меркам своего жестокого века Цепеш был беспощаден (неспроста его прозвали «Колосажателем»). Но кроме того политические противники Дракулы, особенно венгерский король, вероломно заточивший его в темницу во время переговоров, распространяли по всей Европе памфлеты, рассказывавшие о непомерной жестокости валашского господаря. Характерно, впрочем, что даже в этих пропагандистских брошюрах жертвами жестокости Дракулы оказывались только католические монахи и священники.
Существует, впрочем, гипотеза об обращении Цепеша в католичество во время нахождения в венгерской темнице. Эта версия основана на сообщении только одного источника — русского «Сказания о воеводе Дракуле» Феодора Курицына; однако практически все детали, которыми Курицын окружает это сообщение, совершенно неверны. Очевидно, что он был достаточно плохо информирован, а иных сообщений об обращении Дракулы у нас нет.
Важнее иное обстоятельство. Точное место погребения Дракулы неизвестно, однако традиционно считалось, что он был похоронен под полом монастырской церкви в монастыре Снагов, обновленном на его пожертвования; гробницу некоего знатного мужчины, подходившего под описание Дракулы, удалось обнаружить в ходе раскопок в этом монастыре археологам Д. Розетти и Георге Флореску в 1933 г. Очевидно, что, если бы Дракула обратился в католичество, похоронить его под полом церкви внутри православного монастыря было бы невозможно.
Впрочем, вернемся к истории литературы. Образ Дракулы у Стокера представляет собой синтез всех более ранних традиций. Этот вампир экзотичен и приходит извне цивилизованного мира: хотя он практически никак не связан с историческим Владом Цепешем, он все равно является с Востока. Дракула не связан ни нравственностью, ни человеческими законами, но вместе с тем обладает достаточной силой, обаянием и характером, чтобы покорить западный мир изнутри. Хотя образ Дракулы является одним из самых ярких в романе, Стокер не романтизирует его: вампир представляет собой чистое зло, которому противостоит наука, христианская вера и сила любви и дружбы.
Планы Дракулы амбициозны: он не ограничивается, как Кармилла или лорд Рутвен, охотой за благородными девицами, но хочет покорить мир, начиная с Лондона, и погрузить его во тьму. Хотя в конце романа Дракула оказывается побежден, нельзя не заметить, каким хрупким выглядит христианское общество (герои Стокера не стесняются открыто выступать как защитники христианства), осаждаемое столь могущественной силой хаоса и зла. В образе Дракулы отражается столь характерный для рубежа XIX–XX веков страх перед крушением «старого мира» изнутри, стиранием нравственных границ. Собственно, процитированный в начале эссе отрывок, описывающий превращение Люси Вестенра, милой и в духе викторианской эпохи невинной девушки, в сладострастную хищницу, пьющую кровь детей, чрезвычайно характерен. Вампир Брэма Стокера — это сила, которая входит в христианский мир извне, обращая его в его противоположность.
6. Вампир — это мы
В «Интервью с вампиром» вампиризм — это прежде всего экзистенциальная тягость. Луи и Лестат страдают не от недостатка могущества, а от его избытка: бессмертие оборачивается бесконечной чередой повторений, чувственное наслаждение — пресыщением, свобода от человеческих обязательств — тотальным одиночеством. Вампир здесь уже не соблазняет своей тёмной силой, а приглашает читателя разделить с ним печаль существа, которое выступило за границы человеческого, только чтобы оказаться в пустоте. Новейший вампир, таким образом, оказывается интересен в конечном счёте болезненной похожестью на нас. Он больше не иной, пришедший из дикой Трансильвании или с экзотического Востока. Он — сосед, возлюбленный, рассказчик от первого лица. В этом и заключается главный культурный итог вампирской эволюции, подсвеченный историей последних трёх столетий. Наша культура перестала видеть в вампире «тьму с Востока»; теперь мы узнаем в нем себя.
Этот сдвиг отражает важную перемену в истории. Старый христианский мир определялся в первую очередь понятием нормы или закона (если вспомнить «Дракулу» Стокера, то именно эти границы и стремился сломать верховный вампир). Существовало правильное и неправильное, здоровое и болезненное, естественное и извращенное. Иногда это разумное деление могло принимать и сомнительные формы: за границей «нормального» оказывались порой люди других рас и национальностей, увечные, больные, на которых «здоровый белый человек» закрывал глаза. Эти рамки были стерты в новейшее время. С одной стороны, это означало, что многие из тех, кто лишился прав незаслуженно, наконец их обрели. И в то же время симптоматично, что, когда все двери оказались открыты, в них свободно вошел вампир.
Вампир из внешней угрозы превратился в зеркало, и зеркало это показывает, каким потерянным стал мир, забывший Евангелие. Тот слом границ и нравственных законов, которым Дракула угрожал миру людей, произошел — и оказалось, что отсутствие ограничений приводит к утрате смысла существования. Соблазн бессмертия, взятого вне морального и допустимого, исчерпывает сам себя.По сути, вечное бытие вампира напоминает вечный ад, потому что в нем человеческие страсти и человеческий голод приобретают бесконечный размах.
Собственно, христиане всегда верили, что подлинное бессмертие невозможно без преображения человека. Евангелие говорит, что Христос пришел в мир и пострадал за людей, чтобы люди имели жизнь и имели с избытком (Ин 10:10). Жизнь с избытком — то есть вечная наполненная жизнь, в которой нет тоски, голода и пустоты, но напротив, есть, как писал поэт, «земных надежд небесное свершенье». Именно такой христианские мыслители видели вечную жизнь в Царстве Божьем. Но у этой вечной жизни с избытком есть и условие. Чтобы человек мог жить так, ему нужно «убить в себе вампира»: отказаться от эгоистического взгляда на вещи, от желания обладать и поглощать, перестать видеть в других лишь средство для своего удовлетворения. Как кажется, тот урок, который заключает в себе культурный образ вампира, состоит именно в этом: вечность и всемогущество без любви и чистоты могут создать только чудовище. И напротив, как писал святой Марк Эфесский, лишь «когда чистым сделается наше суждение о прекрасном и увянут низкие страсти», человек сможет по-настоящему радоваться «красоте зримого».
